Глава 9: Свинья смотрит слишком умно

Хрюн лежал в грязи и думал снова. Опять думал. Он много думал последнее время, потому что мозг у него был большой, а делать другое он не мог. Копыта же. Копытами только грязь месить можно, ну и еще чесаться.

Солнце уже высоко было. Петрович вернулся из дома с ведром. В ведре была картошка. Вареная. Пар шел. Пахло вкусно, но Хрюну было плевать на запах, потому что он смотрел и понимал.

Вот Петрович. Вот ведро. Вот картошка. Петрович варит картошку. Не себе. Ну, себе тоже, но в основном свиньям. Зачем? Чтобы свиньи жирели. Зачем? Чтобы их потом зарезать и съесть. Самому. И продать другим людям, чтобы они тоже жрали.

Хрюн моргнул своими маленькими поросячими глазками. Вот оно. Вот он, весь смысл.

Ферма — это не просто грязь и говно. Ферма — это фабрика. Конвейер. Машина по производству еды для людей. Люди едят свиней, свиньи едят картошку, картошка растет из земли, которую удобряют говном свиней. Круг. Замкнутый круг. И в центре этого круга — человек. Петрович. Главный жрун.

«Бля», — подумал Хрюн. — «Я же сам часть этой системы. Я же сам расходник».

Он посмотрел на других свиней во дворе. Их было еще три. Маруська — толстая, как диван. Васька — поменьше, но тоже ничего. И еще один поросенок без имени, его Петрович просто «эй, ты» звал. Они стояли и тупо ждали картошку. Слюни текли. Глаза пустые. Они не знали, что их съедят. Они думали, что картошка — это любовь. Наивные дебилы.

Хрюн вздохнул. Тяжело вздохнул, как старый бухгалтер перед отчетом.

Раз технологии отвалились, раз дрон уехал в ментовку вместе с его мечтами, раз компьютер превратился в пластиковую лапшу — значит, надо менять подход. Надо идти от простого. От природного. От того, что свинья умеет лучше всего.

Свинья умеет портить. Свинья умеет жрать и гадить. Свинья умеет делать говно из всего.

Биологическая война. Вот оно.

Если он не может взорвать города ракетами, он может отравить еду. Начать с фермы. Потом больше. Потом больше. Если на каждой ферме сидит такая же умная свинья — а может и сидит, он же не один такой на свете — то можно организовать тихий саботаж. Продукты испортятся. Люди сожрут дрянь. Люди сдохнут. Или хотя бы обосрутся все разом. Это тоже неплохо для начала.

Петрович поставил ведро и пошел в сарай. Хрюн проводил его взглядом.

— Щас, Борька, щас, жирдяй, — бурчал Петрович. — Сейчас еще молочка тебе плесну, ты ж любишь.

Хрюн ничего не ответил. Хрюкнул только для вида.

План был простой. Вредить. Везде, где можно. Тихо, но последовательно.

Первое, что попалось Хрюну на глаза — корыто с картошкой, которое Петрович поставил для других свиней. Хрюн подошел. Маруська уже жрала. Жадно, чавкая.

Хрюн толкнул её боком. Маруська упала в корыто мордой. Картошка разлетелась по грязи. Вареная, горячая, перемешалась с куриным пометом и грязью.

— Хрю?! — удивилась Маруська. У неё в башке ничего умного не было, но обида была.

Хрюн встал над корытом и смачно нассал туда. Просто из принципа. Потом еще раз толкнул корыто и перевернул его на бок. Картошка вся оказалась в говне. Жрать нельзя.

— Бляяя! — закричал Петрович из сарая, услышав шум. — Чё там опять?!

Хрюн быстро отбежал и сделал вид, что он тут вообще ни при чем. Просто свинья. Просто мимо проходил. Просто жизнь такая.

Петрович выскочил, увидел бардак. Схватился за голову.

— Борька, сука! Ты чё творишь?! Корыто перевернул?!

Хрюн хрюкнул невинно. Типа, а я чё, я ничё. Оно само. Ветер был.

Петрович плюнул, матернулся и пошел собирать картошку обратно. Хрюн смотрел и думал: «Отлично. Этап первый пройден».

Дальше был курятник. Там Петрович собирал яйца. Хрюн подошел к курятнику, когда Петрович пошел в дом за водкой (ну а чем еще утро начинать после таких новостей). Хрюн зашел внутрь. Куры разбежались, квохча.

В гнездах лежали яйца. Штук десять. Белые, коричневые, в перышках и в говне — ну, как положено деревенским яйцам.

Хрюн встал на задние ноги, уперся передними в гнездо и смахнул всё на пол. Яйца попадали. Часть разбилась, часть уцелела. Он прошелся копытами по уцелевшим. Хруст. Желток потек. Белок потек. Пахло как в помойке уже через минуту.

Одну курицу он при этом случайно придавил. Ну, почти случайно. Курица была особо противная, всегда орала ему в морду.

«Извини, пернатая», — подумал Хрюн. — «Ничего личного, это бизнес».

Выходя из курятника, он еще и в ведро с молоком плюнул. Ведро стояло возле крыльца. Петрович утром подоил соседскую козу (у него самого коровы не было, он к Нюре ходил). Молоко было парное, пенное. Хрюн подошел, опустил морду в ведро и смачно прочавкал туда. Слюни, сопли, грязь с пятака. Потом подумал и столкнул ведро. Молоко потекло в грязь, смешалось с навозом, впиталось в землю.

«Молочка не будет», — удовлетворенно подумал Хрюн.

Осталось мясо. Мясо было в сарае, в подвале. Там Петрович хранил свинину прошлогоднюю, копченую. Свою же родственницу, можно сказать. Хрюна это не трогало — ему было плевать на свиное братство, он был выше этого. Он был выше всех.

Но в подвал он попасть не мог. Дверь была закрыта. А копытами замок не откроешь. Значит, надо ждать, когда откроется.

Пока суть да дело, Хрюн нашел на улице кусок старого сала, который Петрович оставил собаке Жучке. Сало он закопал. Просто так, в грязь, лапами. Сверху насрал. Потом еще сверху присыпал опилками. Пусть полежит, прокиснет.

Через полчаса Петрович вышел из дома и офигел.

— Что за хуйня?! — заорал он. — Кто куриц душит? Кто яйца бьет? Кто молоко разлил?! Борька, ты?!

Хрюн сидел в луже и выглядел как полный дебил. Уши висели. Глаза мутные. Он даже немного подпустил слюни, для реализма.

— Ты же вроде нормальный был, — сказал Петрович, почесывая щетину. — Вчера героем был. А сегодня чё, сбрендил?

Петрович подошел к курятнику. Заглянул.

— Мать твою... — выдохнул он. — Это ж яиц рублей на триста было! И курицу... бляяя, Пеструха! Моя любимая Пеструха!

Он повернулся к Хрюну. Глаза у Петровича были красные, злые.

— Борь, ты чё, заболел? Или это... это порча?

Он перекрестился. Петрович был атеист по пьяни, но по трезвяку боялся Бога и всяких там сглазов.

— Баба Нюра же говорила, — бурчал он себе под нос. — Говорила, Кузьмич, может, что-то подбросил. Или сглазил. Проклял, сука, на прощание. Вот и пошла порча по двору.

Хрюн мысленно ухмыльнулся. Отлично. Пусть думает на Кузьмича. Кузьмич все равно уже в отделении, ему хуже не сделается. Козел отпущения — вещь универсальная.

— Надо ветеринара звать, — решил Петрович. — А то сдохнет еще скотина. Свиньи — бабло. Куры — бабло. Всё бабло, блин.

Он пошел в дом, к телефону. Кнопочный у него был, старый Nokia, который падал с пятого этажа и работал.

Хрюн услышал, как Петрович кричит в трубку:

— Михалыч! Михалыч, ты? Слышь, ветеринара звонил? Телефон дай! У меня тут у скотины крыша едет! Яйца бьют, молоко льют, куры мрут! Надо посмотреть!

Через пять минут Петрович уже разговаривал с ветеринаром:

— Алё! Виталь Семёныч? Это Петрович из Нижних Грязей. Помните меня? Я у вас в прошлом году поросят прививал. Ну, те, которые потом сдохли. Да, не от прививки, от самогонки, я помню. Слушай, приезжай срочно! У меня тут с животными беда! Да, заплачу. Да, наличкой. Самогончика налью. Приезжай!

Ну вот, подумал Хрюн. Гости будут. Интересно.

Через час приехал ветеринар. Приехал он на старой «Ниве», ржавой, но бодрой. Вышел из машины — высокий, худой, седой, лет шестидесяти. На нем был военный бушлат, хотя лето было в разгаре. Лицо — как у человека, который видел многое. И в том многом большинство — это больные жопы коров.

— Здорово, Петрович, — хрипло сказал ветеринар. Голос у него был низкий, командный.

— Здорово, Виталь Семёныч, — Петрович пожал ему руку. — Ну, заходи, смотри. У меня тут дурдом.

Ветеринар зашел во двор. Хрюн сразу напрягся. Что-то было в этом дядьке. Что-то такое... не обычное. Не как Паша-участковый, который фуражку потеряет и не заметит. Этот — цепкий. Глаза острые. Движения точные.

Ветеринар осмотрел курятник, посмотрел на разбитые яйца, понюхал — не понюхал, нет, но присел возле мертвой курицы, потыкал её пальцем.

— Свёрнута шея, — констатировал он. — Причем не зубами, не когтями. Придавили.

— Кто ж её придавил-то? — удивился Петрович.

— Свинья могла, — спокойно сказал ветеринар. — Если наступила.

Хрюн похолодел. Ну, не в прямом смысле — свиньи не холодеют, у них жир. Но внутренне похолодел. Этот дядька шарит.

— Да не, — махнул рукой Петрович. — Борька туда не лазит. Он толстый, в дверь курятника не пролезет.

— Пролезет, если надо будет, — сказал ветеринар и посмотрел на Хрюна.

Посмотрел так. В упор. Глаза в глаза.

Хрюн быстро отвел взгляд и уставился на лужу. Стал громко чавкать воздухом, как будто у него там очень вкусно во рту. Сделай морду тупой, Хрюн, сделай морду тупой, говорил он себе. Ты свинья. Ты тупая. Ты не понимаешь, о чем они говорят. Ты только картоху понимаешь.

— Странная у тебя свинья, — сказал Виталь Семёныч.

— Чё странная? — напрягся Петрович. — Свинья как свинья. Борькой зовут. Я его из поросят растил.

— Тихий больно.

— Ну, не больной же, чё ему орать.

— Свиньи в его возрасте активные. Роются, бегают, жрут не переставая. А этот... смотрит.

Ветеринар подошел к Хрюну. Хрюн замер. Надо было что-то сделать. Сделать, чтоб этот хрен отстал. Хрюн резко поднялся, громко хрюкнул, навалил кучу прямо под ноги ветеринару и радостно забегал вокруг лужи, виляя хвостиком.

— Вот! — обрадовался Петрович. — Видишь? Нормальная свинья. Срёт и бегает. Всё как по уставу.

Ветеринар молчал. Он смотрел на Хрюна. Долго смотрел.

— У меня в Афгане, — сказал он тихо, — была собака. Умная была. Мины искала. Так вот, когда она меня видела в первый раз, она смотрела на меня... вот так же, как эта свинья сейчас.

— Как? — не понял Петрович.

— Оценивающе, — сказал ветеринар.

Хрюн про себя выматерился. Он перестарался. Слишком активно начал кривляться, и это было заметно. Свиньи так резко режим не меняют. Свиньи всегда одинаково тупые, или всегда одинаково бешеные. А он переключался. Как тумблером.

Ветеринар достал из кармана блокнот и карандаш. Что-то записал.

— Ты куда пишешь-то? — заволновался Петрович. — Ты ж его диагноз не поставил.

— Пишу, — сказал ветеринар. — Себе. Для памяти.

Он еще раз обошел вокруг Хрюна. Потом резко хлопнул в ладоши. Громко. Прямо над головой у свиньи.

Хрюн вздрогнул. Конечно, вздрогнул — хлопок был реально громкий. Но он вздрогнул не как свинья. Свинья бы шарахнулась в сторону, заорала, убежала. А Хрюн вздрогнул, посмотрел на ветеринара с досадой (бля, проколся), и только потом сделал вид, что испугался — отбежал и хрюкнул.

Но эта досада. Эта долей секунды досада — она была.

Ветеринар увидел.

— Петрович, — сказал Виталь Семёныч медленно. — У тебя свинья с приветом.

— Это как?

— Слишком умная.

Петрович захохотал.

— Да ладно тебе, Семёныч! Умная свинья! Это как умный баран! Или умный карась! Не бывает такого!

— Бывает, — спокойно сказал ветеринар. — Я в институте работал одно время. Ну, до того как ветеринарить пошел. У свиней интеллект — как у трехлетнего ребенка. Некоторые породы — даже выше. А иногда попадаются... мутанты.

Хрюн чуть язык себе не откусил. Мутант. Сам ты мутант, скотина.

— Ну и чё? — Петрович заинтересовался. — Выгодно, если он умный? Можно в цирк продать?

— Тебе можно, — ветеринар снова посмотрел на Хрюна. — Но я бы хотел, чтобы его посмотрел один мой знакомый. Зоолог. Из университета. Он такими вещами занимается. Интеллект животных, всё такое.

— А заплатит?

— Может и заплатит, если интересно будет.

Петрович оживился.

— Ну, зови! Пусть едет! Водки ему налью, и свинью покажу!

Ветеринар отошел к машине. Достал телефон — смартфон, не то что Петрович, — и начал набирать номер.

Хрюн лежал в луже и думал быстро. Очень быстро. Мозг жужжал, как тот самый украденный роутер в последние секунды своей жизни.

С одной стороны — плохо. Привлек внимание. Люди начнут изучать. Могут увезти куда-то. В клетку запихнут. Начнут тыкать палочками.

С другой стороны...

А с другой стороны — институт. Университет. Зоолог из университета. У зоолога есть лаборатория. У лаборатории есть компьютеры. У компьютеров есть интернет. Настоящий, быстрый, не деревенский вай-фай с паролем «123456», а научная сеть, подключенная к большим базам данных.

А может там и связи есть. Государственные программы. Доступы.

Хрюн моргнул. А ведь это шанс. Если он сыграет правильно — его увезут туда, где есть все, что ему нужно. Он попадет в самое сердце системы. В научное учреждение. А оттуда — уже рукой подать, или копытом, до любых сетей.

Но надо сыграть правильно. Надо, чтобы они его увезли. Живым. Целым. Не в банке с формалином.

Значит, надо показать, что он умный. Но не слишком умный. Умный настолько, чтобы было интересно изучать. Но не настолько, чтобы его сразу застрелили из страха.

Хрюн задумчиво почесал бок о забор.

Ветеринар тем временем говорил по телефону.

— Андрюха, привет. Это Виталя. Да, из деревни. Слушай, у меня тут кое-что есть. Свинья. Да, свинья. Нет, не шучу. Я сорок лет со скотиной работаю, я знаю, когда животное смотрит, а когда — понимает. Эта — понимает. Приезжай, посмотришь. Нижние Грязи, дом Петрова. Ну, как Петрова. Петрович тут один на всю деревню. Всё, жду.

Он закрыл телефон.

— Через два часа будет, — сказал он Петровичу. — Самогончика как, обещал?

— Наливай себе сам! — радушно разрешил Петрович. — В доме, в шкафу, за веником. Тока не всю, оставь соседу тоже.

Ветеринар пошел в дом. Петрович побежал за ним. Во дворе остался только Хрюн и куры. Куры кудахтали над мертвой Пеструхой и обсуждали, что с ней будет дальше. Ничего хорошего, конечно. Суп.

Хрюн лежал и готовился. Два часа. Два часа, чтобы придумать, как правильно себя вести.

Слишком умный — плохо. Убьют или в банку посадят. Слишком тупой — тоже плохо. Не возьмут в лабораторию. Надо золотую середину. Надо быть умным ровно настолько, чтобы вызвать научный интерес, но не страх.

Он встал, походил по двору. Подошел к корыту, которое сам же перевернул недавно. Поставил его обратно мордой. Ну, попытался. Получилось криво, но поставил.

Петрович вышел из дома как раз в этот момент. Увидел.

— Ох ты ж! — изумился он. — Корыто поставил! Борька, ты ж умница! Щас тебе еще пожрать дам!

Хрюн вильнул хвостиком. Вот так. Нормальная реакция. Ничего подозрительного. Свинья просто носом корыто пихнула, оно встало. Бывает.

Через два часа приехал зоолог.

Приехал он на белой «Тойоте». Чистой. Городской. Сразу видно — не местный. Вышел — мужик лет сорока, в очках, с бородкой, в джинсах и рубашке. Короче, типичный ботан из телевизора.

— Андрей Викторович, — представился он Петровичу. — Вы — хозяин?

— А то! — Петрович выпятил грудь. — Я хозяин всего этого безобразия. Проходите, Андрей Викторыч. Виталь Семёныч вас уже ждет.

Андрей Викторович вошел во двор. Осмотрелся. Поморщился от запаха, но быстро взял себя в руки.

— Где же наш подопытный? — спросил он.

— Вон он, в грязи, — показал Петрович. — Боря его зовут. Свинья как свинья, только Семёныч говорит — умный.

Ветеринар вышел из дома, уже слегка порозовевший от самогона.

— Андрюха, — кивнул он. — Посмотри. Я тебе не звонил бы попусту.

Андрей Викторович открыл багажник машины. Достал оттуда кейс. Вроде как чемоданчик. Открыл — там были какие-то карточки, планшеты, еще какая-то хрень.

— Проведем небольшой тест, — сказал он. — Самый простой. На распознавание и выбор.

Он достал две большие картонки. На одной была нарисована свинья. Обычная, розовая, в стиле мультика. На другой — человек. Мужик в костюме и шляпе.

— Так, — Андрей Викторович присел на корточки перед Хрюном. — Боря, иди сюда. Иди, иди.

Хрюн подошел. Медленно. Как бы неохотно, но с интересом.

Ученый положил обе картинки на землю перед ним. На расстоянии друг от друга.

— Смотри, Боря. Это свинья, — он показал пальцем. — А это человек. Тык копытом в того, кого видишь чаще. Или в того, кто тебе нравится. Ну, в любого.

— Андрюх, ты дебил? — заржал ветеринар. — Он же тебя не понимает.

— Я просто говорю, чтобы звук был, — объяснил зоолог. — Для контекста. Главное — жестикуляция и сами картинки.

Хрюн смотрел на картинки.

Свинья. Человек. Свинья или человек. Свой или враг.

Он понимал, что сейчас самое важное решение. Если он тыкнет в свинью — ну, как свинья должна тыкнуть, по идее, это же родное — его сочтут обычной скотиной. Виталь Семёныч ошибся, скажут. Обычная свинья. Зоолог уедет. В институт его не возьмут.

Если тыкнет в человека — поймут, что он осознает разницу. Заинтересуются. Повезут изучать.

Выбор был очевиден.

Но он подумал еще секунду. Просто для красоты.

Потом медленно, очень демонстративно, поднял правое копыто. И не просто ткнул — он с размаху, с явной злостью, ударил копытом прямо в лицо нарисованному человеку. Картонка аж прогнулась. Потом он еще раз ударил. И еще. Топтал.

Потом посмотрел вверх, на Андрея Викторовича. Посмотрел прямо в глаза. Долго. Не мигая.

В глазах у Хрюна было всё: ненависть, разум, холодный расчет, голод мести. Он позволил себе эту секунду. Одну секунду. Потом опять стал тупой свиньей, отвел взгляд и начал чавкать что-то на земле.

Но эта секунда.

Андрей Викторович медленно поднялся. Очень медленно. Как будто боялся резко двигаться. Лицо у него стало белое. Очки сползли на нос, но он их не поправил.

— Виталя, — сказал он тихо. — Виталя, это... это не норма. Это вообще не норма.

— Я ж тебе говорил, — хмыкнул ветеринар.

— Нет, ты не понимаешь, — Андрей Викторович отступил на шаг. — Это не просто распознавание. Это... это выбор с эмоциональной составляющей. Он не просто выбрал человека. Он его атаковал. Он знает, что на картинке — человек. И у него есть к человеку отношение. Негативное.

— Да ладно, — Петрович почесал репу. — Может ему просто рожа мужика не понравилась? Мужик на картинке страшный, в шляпе.

— Петрович, — оборвал его зоолог. — Помолчите, пожалуйста.

Он достал телефон. Руки у него слегка тряслись. Он отошел в сторонку, к машине. Набрал номер. Хрюн напряг уши. Свинячьи уши — они же большие, они же слышат.

— Ярослав Петрович, это Ковалёв, — заговорил зоолог в трубку. — Да, я знаю, что воскресенье. Извините. Слушайте, мне нужна срочная консультация. И, возможно, выезд группы. Да. Да, я серьезно. Я сейчас в деревне Нижние Грязи. Я проводил полевой тест. На свинье.

Пауза. В трубке что-то говорили.

— Нет. Нет, Ярослав Петрович, это не то. Это совсем не то. Я проводил простой тест на различение. Она не просто различает. Она... — зоолог замялся, подбирая слова. Посмотрел на Хрюна, который делал вид, что ест землю. — Ярослав Петрович, я вам прямо скажу, как есть. У нас здесь свинья, которая, кажется, хочет нас убить.